Previous Entry Share Next Entry
Рассказ
valter888


Взгляд в окно



Желтые. Под этим балконом они были желтыми. Простые лепестки – желтые, простой стебель – зеленый. На зеленом стебле были зеленые листья. Можно было предположить, что это вид ромашек, но, по чести сказать, в цветах она никогда не разбиралась. И имеет ли это разбирание вообще какой-нибудь смысл?



Было просто приятно находиться здесь и смотреть на мир из балконного окна, из которого множество дней до этого смотрели вниз, вверх и в стороны не знакомые ей люди. Были просто звезды. А внизу в гуще листвы деревьев, вычерненной мрачным и чуть тревожным напылением ветреной ночи, были фонари. Земные прототипы звезд,
романтическая бутафория. Еще были фрагменты в виде дороги, гаражей, домов и
сиротливо припаркованной машины. Кажется, на лавочке под дальним фонарем сидел человек. Такой пейзаж.



Этот вид еще не успел стать внутри ее сознания частью всегдашней обстановки, замыленной интерьерной постоянной, напоминающей неизвестную и не талантливую картину, закрывающую неуместную дыру в стене. Такая картина была в квартире родителей Дяди Федора в мультфильме про Простоквашино.



Странно, но почему-то ей вдруг вспомнились советские мультфильмы. «Ну, и названьице, между прочим: «просто-квашино». А они там еще и втроем жили. Стало быть, на троих…» Она усмехнулась своему неостроумному каламбуру: у него был какой-то горький привкус.



Просто квасить, вливаясь в компанию, вливая в себя шампанское из горлышка или – на худой конец – вино из бокала, как делали те, оставшиеся в четырех стенах люди, она не могла. Не умела. Точнее, может быть, разучилась. Да и слово «квасить» вдруг сделало все это таким пошлым. Хотя, кажется, здесь…там – это в порядке
вещей.



В четырех стенах, оставшихся внутри, встречало нескучную ночь несколько неблизких людей, и, вероятно, эту процедуру можно было назвать «веселой вечеринкой». Раньше она любила вечеринки. Сейчас, снаружи, все эти люди выглядели темными силуэтами, проявляющимися и исчезающими на фоне занавески. Тени, всего-навсего отблески восприятия, высвечиваемые, выхватываемые иногда из ежедневной тьмы огоньком ее тлеющей сигареты.



В последнее время ей стало тесно среди них, она страдала, когда приходилось быть с ними подолгу – она перестала любить вечеринки и веселые компании. Ведь все неблизкие люди, как она сейчас понимала, – только отблески восприятия: инстинкт скрывать лица сделал их друг для друга отражениями собственного «я». Это «я» множилось в зеркальной бесконечности самоидентификации, и никто не видел друг друга. Как сложно! Как сложно стать близкими людьми…



Сложно отмыть грим с человеческих лиц, алкоголь же сдирает этот грим вместе с кожей. И ей хотелось освободиться хотя бы от окружающей бутафории – снять замыленную картину в квартире Дяди Федора или прожечь сигаретой нарисованный очаг, от которого совсем нет тепла. Такой очаг, как в каморке шарманщика Карло в сказке про Буратино.



Сейчас ей казалось, что в мире слишком много бездарных картин и нарисованных очагов. Что все эти заплатки, пожалуй, не стоило рисовать изначально. Ведь именно с поиска отверстий и пустот начинается искусство прохождения сквозь стены. А из стен просто необходимо было выбраться. Надо сказать, что и балконы она любила больше всего за то, что они казались чем-то, вынесенным за скобки квартиры, чем-то, размыкающим кубический плен принятого в обществе архитектурного стандарта.



Сейчас она стояла на балконе и курила. Это мог быть балкон в любом из известных ей городов любой из известных ей стран. В Москве, во Владивостоке или в Костроме. Может быть, в Лондоне или в Берлине. Потому что такие желтые цветы могут расти в
любом из известных ей городов любой из известных ей стран. А может быть, нет. Ведь в цветах она никогда не разбиралась.



Возможно, там, в комнате был для нее кто-то близкий.
Он разговаривал и слушал, смотрел и выглядел, пил вино из бокала, заваривал
себе кофе, чай или тот напиток, который принято подавать в это время дня в том
самом городе той самой страны. А она курила на балконе. И таким ли уж близким
сейчас был этот близкий человек? Парень или мужчина.



Возможно, в ее 20-25 лет она уже была замужем и, может быть (как нередко получается), успела родить ребенка. Были муж и ребенок. Была семья. Работа. И была она – девушка, которая совсем недавно любила веселые компании, где люди пьют шампанское из горлышка бутылки. Кто она? И где теперь та, которая? И была непереносимая тоска по чему-то тому, что вспыхнуло в пустоте и в одно мгновение обратилось в пепел.



Возможно, тот самый парень, или мужчина или, быть может, ее муж, в ответ на чью-то неслышную реплику сказал громче, чем рассчитывал: «Да я их раньше пачками…». Эта фраза обидела и сделала все вокруг еще пошлее, чем слово «квасить».



Сигарета сначала выкуривается, затем – затушенная или оставленная догорать –
выбрасывается с балкона на тротуар, и это отдаленно напоминает падающую звезду.
Так обычно происходит.



…я сидел на
лавочке под фонарем, заглушающим свет луны и превращающим девушку на балконе в плоский черный силуэт. Только тень. Огонек ее сигареты рисовал в моих глазах ее портрет. Я добавлял и смешивал краски, думая о том, что любая хорошая картина – это уже окно, а любой нарисованный огонь родом из глаз художника.



Я рисовал ее. Зная, что нужные краски разлиты повсюду: они и есть мир. Зная, что человек под фонарем на ее рисунке получился ничуть не менее живым, чем в этом тексте. Ничуть не менее живым, чем есть. Пусть это был и не я.



«Грим остается на лицах, только пока длится пьеса. Стены – растиражированные полотна малевичей. Все вокруг – большой чистый лист: белый или черный, как высвеченный силуэт в ночи. Неоткуда выбираться: мы дома. И рисуй, что хочешь» – мне было приятно от мысли, что ей когда-то суждено это подумать. Ей, как я ее нарисовал. Ведь, по чести сказать, в женщинах я никогда не разбирался. Только в черных силуэтах и чистых листах.



«…Но ежли поймешь, что сансара – нирвана, то всяка
печаль пройдет!»

(Борис Гребенщиков)


?

Log in

No account? Create an account